Источник: The Analytic Third: Working with Intersubjective Clinical Facts
Thomas H. Ogden

Перевод с английского Евграшина М.В.

Перевод носит ознакомительный характер.

Томас Х. Огден

Аннотация

В этой статье представлены два клинических случая, в которых описываются методы, с помощью которых аналитик пытается распознать, понять и вербально символизировать для себя и анализанта специфическую природу ежеминутного взаимодействия субъективного опыта аналитика, субъективного опыта анализанта и интерсубъективно генерируемого опыта аналитической пары (опыт аналитического третьего). Первая клиническая виньетка описывает, как интерсубъектный опыт, созданный аналитической парой, становится доступным аналитику, отчасти благодаря опыту аналитика «своего собственного» ревери, формы ментальной активности, которая часто оказывается не чем иным, как нарциссической самопогруженностью, отвлечением, компульсивным размышлением, дневными мечтаниями и тому подобное. Вторая клиническая виньетка фокусируется на случае, в котором соматическое заблуждение аналитика в сочетании с чувствительными переживаниями анализанта и связанными с телом фантазиями служило основным средством, с помощью которого аналитик испытал и понял смысл ведущих тревог, которые были (интерсубъективно) сгенерированы.

«И он вряд ли узнает, что делать, если он не живет в том, что не просто настоящее, а настоящий момент прошлого, если он не осознает, ни того, что мертво, ни того, что уже живое» (Т.С. Элиот, 1919 с. 11).

По случаю празднования 75-й годовщины основания Международного журнала психоанализа я постараюсь рассмотреть вопрос о том, что я понимаю как «настоящий момент прошлого» в психоанализе. Я считаю, что важным аспектом этого «настоящего момента» для психоанализа является развитие аналитической концептуализации природы взаимодействия субъективности и интерсубъективности в аналитическом сеттинге и исследование импликации для техники, которая придерживается этих концептуальных разработок.

В этой статье, я изложу клинический материал двух анализов, чтобы проиллюстрировать некоторые способы, с помощью которых мы сможем понять, как взаимодействие субъективности и интерсубъективности (Ogden, 1992a), (1992b) влияет на практику психоанализа и способы, которые порождает клиническая теория. Как будет показано, я считаю, что диалектическое движение субъективности и интерсубъективности является центральным клиническим фактом психоанализа, который все клиническое аналитическое мышление пытается описать все более точными и генеративными терминами.

Концепция аналитического субъекта, разработанная в трудах Кляйн и Винникотта, в большей степени делала упор на взаимозависимость субъекта и объекта в психоанализе (Ogden, 1992b). Я считаю, справедливо сказать, что современное психоаналитическое мышление приближается к тому моменту, когда уже нельзя просто говорить об аналитике и анализанте, как об отдельных субъектах, которые воспринимают друг друга как объекты. Идея аналитика как нейтрального пустого экрана для проекций пациента занимает позицию постепенно уменьшающейся важности в современных концепциях аналитического процесса.

«За последние пятьдесят лет психоаналитики изменили свое мнение о своем методе. В настоящее время широко распространено мнение, что вместо того, чтобы говорить о внутрипсихической динамике пациента, следует интерпретировать взаимодействие пациента и аналитика на внутрипсихическом уровне» (O’Shaughnessy, 1983 с. 281).

В моей собственной концепции аналитической интерсубъективности основное внимание уделяется ее диалектической природе (Ogden, (1979), (1982), (1985), (1986), (1988), (1989)). Это понимание представляет собой разработку и расширение идеи Винникотта о том, что «нет такого создания, как дитя» [без привязки к матери]» (цитируется у Винникотта, 1960 с., 39). Я считаю, что в аналитическом контексте нет такого явления, как анализант, вне отношений с аналитиком, и нет такого явления, как аналитик, вне отношений с анализантом. Утверждение Винникотта, я считаю, намеренно неполным. Он предполагает, что будет понятно, что идея о том, что нет такого явления, как дитя, шутливо гиперболична и представляет собой один из элементов большего парадоксального утверждения. С другой точки зрения (с точки зрения другого «полюса» парадокса), очевидно, есть дитя и мать, которые составляют отдельные физические и психологические сущности. Единство мать-дитя сосуществует в динамическом напряжении с матерью и ребенком в их отдельности.

Схожим образом интерсубъективность аналитика-анализанта сосуществует в динамическом напряжении с аналитиком и анализантом как отдельные индивиды со своими мыслями, чувствами, ощущениями, телесной реальностью, психологической идентичностью и т. д. Ни интерсубъективность матери-младенца, ни аналитика-анализанта (как отдельных психологических сущностей) не существуют в чистой форме. Интерсубъективная и индивидуально субъективная, каждая, создает, отвергает и сохраняет другую (см. Ogden, 1992b, для обсуждения диалектики единства и двойственности в раннем развитии и в аналитических отношениях). Как в отношениях матери и ребенка, так и аналитика и анализанта задача состоит не в том, чтобы разделить элементы, составляющие отношения, в попытке определить, какие качества принадлежат каждому лично участвующему в них; скорее, с точки зрения взаимозависимости субъекта и объекта, аналитическая задача включает в себя попытку максимально полно описать специфику природы опыта взаимодействия индивидуальной субъективности и интерсубъективности.

В настоящей работе я попытаюсь отследить в некоторых деталях пластичность опыта одновременного пребывания внутри и вне интерсубъективности аналитика-анализанта, которую я буду называть «аналитический третий». Эта третья субъективность, интерсубъективный аналитический третий — «аналитический объект» Грина [1975], является продуктом уникальной диалектики, порожденной (между) отдельными субъективностями аналитика и анализанта в аналитическом сеттинге.[1]

Я представлю фрагменты двух анализов, в которых выделяются различные аспекты динамического взаимодействия субъективности, составляющей аналитического третьего. Первый фрагмент анализа фокусируется на важности самых приземленных, повседневных аспектов фоновой работы психики (которые, как кажется, совершенно не связаны с пациентом) в работе распознавания и разрешения переноса-контрпереноса.

Вторая клиническая виньетка предоставляет возможность рассмотреть случай, в котором аналитический третий переживался аналитиком и анализантом в основном через соматическую делюзию и другие формы телесных ощущений и связанные с телом фантазии. Я обсужу аналитическую задачу использования вербальных символов, чтобы говорить голосом, который жил внутри интерсубъективного аналитического третьего, был изменен этим опытом и стал способным говорить об этом, своим собственным голосом, как аналитик анализанту (который также был частью опыта третьего).

Клиническая иллюстрация «Похищенное письмо»

На последней встрече с мистером Л., анализантом, с которым я работал около трех лет, я обнаружил, что смотрю на конверт на столе в моей комнате для консультаций. За предыдущую неделю или дней десять я использовал этот конверт, чтобы записать телефонные номера, полученные с моего автоответчика, идеи для лекций, которые я преподавал, поручения, за которыми мне нужно было следить, и другие  собственные заметки. Хотя конверт был на виду в течение недели, до этого момента на встрече я не замечал, что в нижней правой части передней части конверта была серия вертикальных линий, маркировка, которая, казалось, указывала, что письмо было частью массовой рассылки. Я был раздосадован: письмо, которое пришло в этом конверте, было от коллеги из Италии, который написал мне по причине, которая, по его мнению, была деликатной и должна оставаться строго между нами. Затем я посмотрел на марки и впервые заметил еще две детали. Марки не были погашены, и на одной из трех марок были слова, которые, к моему удивлению, я мог прочитать. Я увидел слова «Вольфганг Амадеуc Моцарт» и понял, что слова были именем, с которым я был знаком и были «такими же» на итальянском, как на английском. Когда я извлек себя из этой задумчивости, я подумал, как это может быть связано с тем, что в настоящее время происходит между мной и пациентом. Усилия, направленные на то, чтобы создать это смещение в психологических состояниях ощущались как тяжелая битва за попытку «борьбы с репрессией», которые я испытывал, пытаясь вспомнить сон, который ускользает после пробуждения. В прошлые годы я бы  отложил такое «упущения внимания» и постарался бы посвятить себя пониманию того, что говорил пациент, поскольку, возвращаясь из таких мечтаний, я неизбежно немного отстаю от пациента. Я понял, что я с подозрением относился к подлинности близости, которую письмо, казалось, передавало. Моя мимолетная фантазия о том, что письмо была частью массовой рассылки, отражает ощущение, что меня обманули. Я чувствовал, что я был наивным и доверчивым, готовым поверить, что мне доверили особый секрет. У меня было несколько фрагментарных ассоциаций, в которые входило изображение почтового мешка полного писем с марками, которые не были погашены, мешочек яйца паука, паутина Шарлотты, сообщение Шарлотты на паутине, крыса Темплтон и невинный Уилбур. Ни одна из этих мыслей, казалось, не дотронулась до поверхности того, что происходило между г-ном Л. и мной: мне казалось, что я просто прохожу через анализ контрпереноса, таким образом, который казался вынужденным. Когда я слушал г-на Л., 45-летнего директора крупного некоммерческого агентства, я знал, что он говорил так, как было весьма характерно для него, он звучал устало и безнадежно, и все же был упорным в генерировании «свободных ассоциаций». В течение всего периода анализа г-н Л. изо всех сил пытался избежать границ своего экстремального эмоционального отчуждения как от себя, так и от других людей. Я думал о его описании подъезда к дому, в котором он живет, и не мог почувствовать, что это его дом. Когда он вошел внутрь, его встретили «женщина и четверо детей, которые там жили», но я не мог почувствовать, что это его жена и его дети. «Такое ощущение, что я не нахожусь на картинке, и все же там. В этом моменте узнавания несоответствия возникает чувство отделенности, которое находится совсем рядом с чувством одиночества». Я подумал о том, что, возможно, я почувствовал себя обманутым им и захваченным его явной искренностью в попытках говорить со мной; но эта идея не отозвалась во мне. Мне вспомнилось разочарование в голосе г-на Л., когда он снова и снова объяснял мне, что он знает, что он, должно быть, что-то чувствует, но у него не было ни малейшего понятия, что это может быть. Сновидения пациента регулярно заполнялись изображениями парализованных людей, заключенных и немых. В недавнем сновидении ему пришлось, потратив много энергии, разломать камень, только чтобы найти иероглифы, вырезанные внутри камня (как древнее ископаемое). Его первоначальная радость сменилась признанием того, что он не мог понять ни одного элемента значения иероглифов. В сновидении его открытие было на мгновение захватывающим, но в конечном счете пустым, тяжелым мучительным опытом, который оставил его в глубоком отчаянии. И даже чувство отчаяния почти сразу же исчезло после пробуждения и стало безжизненным набором изображений сновидения, которыми он «отчитался» мне (в отличие от того, чтобы говорить со мной). Сновидение стало бесплодной памятью и больше не ощущалась живым набором чувств. Я подумал, что мой собственный опыт в течение часа можно рассматривать как форму проективной идентификации, в которой я участвовал в переживании отчаяния пациента, когда не мог различить и испытать внутреннюю жизнь, которая, казалось, лежала за непроницаемым барьером. Эта формулировка создавала интеллектуальный смысл, но ощущалась как клише, где эмоции отсутствуют. Затем я погрузился в ряд нарциссических, соревновательных мыслей по профессиональным вопросам, которые начали казаться бесконечными. Эти размышления внезапно прервались, когда я осознал, что мой автомобиль, который находился в ремонтной мастерской, нужно забрать до 6:00 вечера, так как потом мастерская закрывается. Таким образом, мне нужно быть внимательным и закончить последний аналитический час ровно в 5:50 вечера,  чтобы у меня был шанс добраться до мастерской до ее закрытия. Я уже ясно видел себя, стоящим перед закрытыми дверями мастерской и гулом трафика позади меня. Я почувствовал сильную беспомощность и ярость (а также жалость к себе), так как владелец гаража закрыл свои двери ровно в 18:00, несмотря на то, что я был постоянным клиентом в течение многих лет и он прекрасно знал, что мне понадобится моя машина. В этом фантазийном опыте было глубокое, интенсивное чувство опустошенности и изоляции, а также осязаемое физическое ощущение твердости мостовой, запаха выхлопных газов и запыленности грязных окон мастерской.  Хотя в то время я не полностью осознавал это, в ретроспективе я могу лучше понять, что я был потрясен этой серией чувств и образов, которые начались с моих нарциссических / соревновательных размышлений и закончились фантазиями отчужденно прекратить сессию моего последнего пациента, а затем стать забытым владельцем гаража. Когда я вернулся к более сфокусированному слушанию мистера Л., я прикладывал усилия, чтобы собрать все то, о чем он в настоящее время говорил: погружение его жены в ее работу и изнеможение, которое он и его жена чувствовали в конце дня; финансовые проблемы его зятя, ведущие к предстоящему банкротству; случай вовремя пробежки, когда пациент был вовлечен в несчастный случай с мотоциклистом, который рискованно ехал. Я мог бы взять что угодно из этого в качестве символа тем, которые мы обсуждали ранее, в том числе сильную отчужденность, которой, казалось, пронизано все, о чем говорил пациент, а также об отсоединении, которое я чувствовал как от него, так и от себя. Однако я решил не вмешиваться, потому что мне казалось, что если я попытаюсь предложить интерпретацию в этот момент, я только повторюсь и скажу что-то просто ради того, чтобы успокоить себя, что я должен что-то сказать. Телефон в моем офисе звонил ранее на встрече, и автоответчик дважды щелкнул, чтобы записать сообщение, прежде чем возобновить молчаливое дежурство. Во время разговора я несознательно думал о том, кто может звонить, но в этот момент во время сессии я проверил часы, чтобы узнать, сколько еще осталось времени до того, как я смогу проверить сообщение. Я чувствовал облегчение при мысли о новом звуке голоса на ленте автоо